Самое мучительное, когда от тебя ничего не зависит. Если ты подобен предмету, наделенному способностью мыслить.  Тебя положили, и ты лежишь безделушкой из неведомого материала, но при этом все чувства с тобой. Ты ощущаешь, как на тебя садится пыль, как задувает ветер из форточки. Сквозняк сбрасывает тебя на пол, и ты летишь, и слышишь воздух, и познаешь удар,  за ним боль  и оставленность всеми. Я не люблю сказок о говорящей посуде, о мебели, спорящей, кто важней – комод или стол,  не люблю оловянных солдатиков, которым, чтобы сгореть, приходиться падать. Если бы мне приставили   к горлу угрозу и сказали: «Выбирай, каким предметом ты будешь», я выбрала бы воздушный шар, чтобы, умирая, лететь.

            В тот зимний день все должно было сложиться иначе. План дня нарисовался легко, ничто сюрпризов не обещало, разве что стократные предупреждения коллег о привередливости моего будущего визави и особой важности встречи. Приехать к одиннадцати часам к подъезду некоей фирмы, находящейся на другом конце Москвы, пересечься там с официальной дамой, представленной мне заочно чрезвычайно точной, категоричной и самоуверенной персоной – «Это монстр в юбке, ходячий секундомер, характер государственного обвинителя, связи премьера, внешность старого чернослива!» -обменяться документами, в фирме получить нечто жизненно-важное и по домам.  Зима стояла снежная и свирепая, снег потрескивал под ногами, как дрова в печи, ледяной ветер уменьшал ноги на   размеры, вгрызался в руки, лицо и казался вечным.  Мороз, похоже, и правда  мнил себя пламенем. Он расходился и вползал снаружи,  проникал и убивал изнутри, он вторгался всюду - в  венчанное и непредназначенное, он, захватчик, стремился покорить сущее, и люди катились по улицам бесформенными коконами, не в силах на бегу вдыхать его мертвенный дух,  стыли, и останавливали чувства в ожидании спасительных  оболочек.  

            Ровно в одиннадцать утра моя машина остановилась неподалеку от здания, куда через несколько минут мы должны были войти с официальной персоной, с лишенной эмоций  дамой-солдатом социума, надежной и крепкой, как дорогая гробовая доска. Прежде, чем припарковаться, мне пришлось сделать два круга, медленно и почти безнадежно объезжая заснеженный окраинный квартал. На улицах лежали огромные сугробы, вполовину сокращая проезжую часть, и без того проблемная парковка превратилась в ту зиму в обреченное дело. С третьего заезда я чудом втиснулась между двух монстров, случайно оказавшись за выезжающей машиной. Меня сразу же заблокировали сзади, и довольно скоро  за моей спиной выстроился целый ряд автомобилей с включенными аварийными сигналами. Пребывая в уверенности, что грядущая встреча отнимет немного времени, из теплого чрева любимого «лансера» я глазела на пешеходов, усиленно им сострадала и на тему запечатанности машины не печалилась. Прихваченная на всякий случай книга лежала закрытой на соседнем сиденье, я провожала взглядом клубы пара, выдыхаемые прохожими, и ждала.

            Прошло полчаса, но мадам Точность не появилась, и я набрала ее номер. Полминуты безжизненной сводки и телефон уже снова отдыхал в сумочке. Как выяснилось, в пробку может попасть даже та женщина, степень деловитости которой зашкаливает по всем параметрам  вежливости  королей. Я раскрыла книгу и углубилась в чтение. Мотор урчал, время от времени я на секунду приоткрывала окно, но оттуда, разрезая приветливость машинного нутра, вваливался такой чудовищный холод, что желание проветривать свою коморку исчезало немедленно. Столетний курилка,  только через час сидения  в машине я отважилась покинуть ее на пять минут ради сигареты, а впрыгнув обратно, решила позвонить мадам Пунктуальность еще раз, чтобы узнать, каковы мои шансы дождаться ее сегодня. То, что я услышала, меня обескуражило.

            Как выяснилось, сухофруктная леди буквально пять минут назад обнаружила, что везомый мне документ в ее кейсе отсутствует, нет его так же в папке для бумаг на переднем сиденье автомобиля, он не выпал и не растоптан в грязи под ногами, а, скорее всего, скучает дома на столе, где  переиначивалось содержимое сумки в связи с тем, что вчерашняя одежда хозяйки сегодняшнему морозу не соответствовала. Кроме всего прочего, дама все еще пребывала в пробке, правда, уже в другой, но еще предстояло развернуться, добраться до дома, а потом проделать весь путь   снова. «Пробки уже рассасываются, обратно я доеду быстро, ждите у входа не более часа», - деловито сообщили мне, прежде чем отключиться, и я испытала двойственное чувство.

            С одной стороны, можно было больше не напрягаться от грядущей встречи, мадам Неукоснительность угодила в обычный городской капкан, где все ее регалии безжалостно испепелились пожаром растущего благосостояния граждан. С другой стороны, я оказалась заложником мороза и неизвестного района, моя машина превратилась в застенок. Другого способа скоротать время, кроме как оставаться в этом карцере и дожидаться обещанной встречи  не находилось.

            Следующий час я без удовольствия перелистывала страницы книги, не вникая в их содержание. Сдвинуться куда-то на короткое время, потом мучиться с парковкой, брести как минимум километр по этому лиловому холоду, рассматривать незнакомые улицы окраины под небом, околпаченным сизым  провисшим одеянием зимней безысходности… Не может же сверхсерьезно занятая мадам   бесцельно кружить по городу до бесконечности. Я приняла решение насиженного места не покидать, сделала пару звонков и вернулась к книге.

            Если ты предмет, наделенный способностью мыслить, это безрадостно. Ничуть не лучше, когда ты способен ерзать, дышать, почесываться, вытирать нос бумажным платком, нажимать на кнопки магнитолы и смотреть по сторонам, когда этим все то, что ты можешь, тотально исчерпывается. Через   два часа я уже  была уверена, что таракану в закрытой коробке или зверю в зоопарке в этой жизни повезло куда больше, чем мне. Все эти божьи создания  по крайней мере свободны в отправлении естественных потребностей, я же, ожидая, что официальная  дама возникнет вот-вот, последние минут сорок отчетливо тосковала на эту тему. Дама не появлялась и не звонила. Некоторое время я сомнением  посматривала в сторону  здания организации, куда, как меня предупредили, одной соваться не стоило, затем решила, что пора брать здание боем.

            Я вылезла из машины не без труда, ноги были как ватные, постанывала спина, и отправилась через дорогу к вожделенной двери в полной готовности умереть на пороге, если меня не пропустят в туалет. Чтобы быть убедительной до степени, когда  двери любых организаций распахиваются перед тобой как по-волшебству, нужно себя завести, прийти в некий кураж, высечь искру, стать заразительной в способности вовлечь в себя  любое неподатливое окружение. Я возникла на пороге офиса. Первая исполняемая в таких случаях роль  – проникновенно- доверительная, но бронепоезд с запасного пути на основной выведен  заранее, где-то там, в глубинах меня уже сосредоточилась энергия, ждущая сигнала, чтобы привести в случае необходимости в движение  машину, способную сокрушить любые преграды.

            - Добрый день, - мягко улыбнулась я охраннику. – Я какое-то время жду здесь коллегу… Простите, вы не пропустите меня в туалет?

            - Туалет в соседнем здании, из выхода налево,  вторая дверь за углом, - не сморгнув, произнес охранник фразу, которую смог бы с легкость воспроизвести, разбуди его во сне, и я оторопела. Энергия рвалась наружу, долгая подготовка к штурму привела меня в состояние, когда минимальной разгрузкой было бы заорать охраннику «сам дурак», однако, этот возглас никуда не вмещался. Я подавилась заготовками, промямлила «спасибо» и поспешила по указанному адресу.

            Через некоторое время меня приняло подостывшее нутро машины, куда я влезла в совершенном раздрае. Опасно создавать неуместные сценарии и добросовестно готовиться к невостребованным ролям. Даже намека на спокойное ожидание во мне не осталось, спина предательски постанывала, ноги не находи себе места, душа стремилась к кому-нибудь, на ком было бы невредно заземлиться. Как на грех мороз разогнал всех нарушителей общественного порядка, иначе я справилась бы с их увесистой горсткой с легкостью, на улицах никто не курил, я была лишена возможности хотя бы призвать к порядку бросателей сигарет на тротуар, не могла сделать чего-то минимального, отчего ко мне вернулось бы утраченное ощущение того, что хоть что-нибудь на этой земле зависит от меня и моей воли. Я снова была предметом, забытым кем-то до поры до времени в кладовой нерадивых хозяев. Нет, скорее, я была банкой с брагой, без дырки в перчатке, натянутой на горловину. Еще несколько минут, и мне показалось, что под кожей головы кругами забегало множество муравьев. Эта история могла плохо завершиться.

            В четыре часа дня, когда лучшим для меня было бы взорваться и разлететься в пространстве на множество невидимых фрагментов, зазвонил телефон.

            - Где вы? – с едва уловимым недовольством произнес знакомый голос. – Я стою у ворот, но вас не вижу!

            Какая неприятность, меня не заметили. Минус тридцать, я прождала, сидя в машине, пять часов, я почти потеряла человеческий облик, перестала нуждаться в еде, питье, практически справилась с суетной плотью, но не догадалась обледенеть у ворот. Мне пришлось призвать на помощь весь здравый смысл, накопленный в поколениях моих предков: дама была нужна не только мне, на себя в подобным случае я с наслаждением бы плюнула, но за спиной нетерпеливо перебирало ногами по меньше мере полста моих коллег, и не только ссора, даже выражение недовольства    не допускалось.

            Если бы это был мужчина, я отомстила бы как-то иначе, мужчин вообще несложно вывести из себя, как несложно и осчастливить. Но женщина… Заряд нерастраченной энергии, бродящий пузырями внутри моей головы, перегруппировался в раздутый кукиш, и я заглушила мотор.

            Недовольная дама лет сорока стояла у ворот офиса и поднятым кверху подбородком демонстрировала, что это мороз лично ее совершенно не касается. Изменив угол, я пошла ей навстречу так, чтобы столкнуться лоб в лоб. Спина болела сильно, но я была зла, о, как же я была зла! Подчеркнуто ровно я надвигалась на даму, словно ее не существовало, а мне надлежало пройти сквозь нее, как будто она мираж. Я приблизилась, и женщина слегка отступила, в лице ее мелькнуло недоумение.

            Я слегка прищурилась, ровно настолько, чтобы немного поднялись нижние веки, изобразила на лице нежнейшую улыбку и уставилась даме прямехонько в середину лба. Хорошо известно, что подобный взгляд способен как минимум обескуражить собеседника, в лучшем же случае можно добиться полной потери самоконтроля «испытуемого». Но это непросто, так смотреть, рефлексы работают автономно, обычно взгляд так и тянет примкнуть к глазам собеседника. Я призвала на помощь нерастраченную энергию своего  бронепоезда.

            - Добрый день, - улыбка, приподнятые нижние веки, легкий прищур, взгляд, сфокусированный на точке отсутствующего третьего глаза пришедшей, - великодушно простите, я заставила вас ждать. – Фокус держим, улыбка застыла, кости лба податливо треснули, взгляд приникает внутрь мозга моей мучительницы, и она начинает послушно менять свои пределы, пропуская  нечто новое в присущую ей надменность. На лице проступает неопознанная хозяйкой эмоция растерянности. Но закалка должности и природа хозяйки сопротивляются, на минуту она подавляет вторжение непрошенной гостьи.

            - У меня нет времени на разговоры, пройдемте. – Поворачивается  и обрекает меня следовать за ней. Я больше не предмет, не насекомое в банке, не зверь в клетке. Я жучка на поводке и это самое неуместное, что могла пожелать себе дама, которую я дождалась.

            Минуем охранника, предъявив документы. За столом переговоров дама вынужденно занимает место напротив меня и подписывает себе приговор. Теперь мне ничто не мешает довести ее до белого каления. Содержание документов давно известно, достаточно беглого взгляда, чтобы убедиться в их цельности, но зато я могу задать множество идиотских вопросов, на которые ей придется отвечать хотя бы для того, чтобы побыстрее избавиться от меня.

            - Простите,  хотелось бы уточнить формулировку. Прежде всего, вот тут, - я тыкаю пальцем в бумагу и дама вынуждена напороться сначала на необходимость говорения прописных истин, а затем на мой отвратительный  взгляд. Я улыбаюсь гаже некуда, но и придраться тоже невозможно, приходится отвечать.

            – Ах вот как. – Это не вопрос, у меня нет к ней вопросов, кроме одного: какого черта она так зарвалась. – Слова звучат, как если бы врач, поставивший больному смертельный диагноз, столкнулся с отказом от госпитализации. Ну что ж, не хочешь лечиться, тем скорее умрешь. – Благодарю вас. Продолжим. Теперь вот тут. А здесь? А вот тут?

            Я вынимаю из нее нервы по одному и сматываю в клубок бесполезных ниток. Я высасываю ей спинной мозг, и сплевываю его под ноги как нечто непотребное. Она бесится и теряет силы,   вижу  это и торжествую. Понимаю, я сволочь, но повела бы себя иначе, приди она по-другому, извинись хотя бы за пять убитых  часов моей жизни, так нет, гусь свинье не товарищ. Ну тогда я полетел, - как в том анекдоте про пьяного и милиционера, и я, растягивая удовольствие, медленно заканчиваю просмотр документов и подвигаю пачку бумаг в сторону своей жертвы: - Простите?

            Это для того, чтобы ей пришлось напороться на мой взгляд еще раз, я продолжаю улыбаться, но пока придерживаю бумаги рукой. – Теперь ваша очередь, не так ли?

            Она подписывает, не глядя, просто потому, что от злости ничего не видит. В этот момент мне все равно, что она сделает с нашей фирмой, когда мы простимся. Впрочем, я уверена, все будет в порядке. Я не проигрываю, когда на меня находит такой кураж.

            - Благодарю вас, вы очень любезны. – Теперь у меня полуприкрыты и верхние веки тоже, глаз почти не осталось, взгляд медленно сполз на переносицу моей визави, дрогнул и тут же взмыл вверх, на середину лба, словно наткнувшись на что-то непристойное. – Полагаю, наш вопрос закрыт к обоюдному удовлетворению. На слове «удовлетворение» я слегка надуваю нижнюю губу, еще чуть-чуть и пошлю ей воздушный поцелуй. Количество наглости на моей физиономии зашкаливает все возможные пределы, на месте дамы я допустила бы мысль о том, кого она так долго готовила к употреблению, и не мама ли я, к примеру, ее собственного крутого босса. Такая немереная  непочтительность непременно должна быть запатентована на очень высоком уровне.

            Все может быть. Я встаю, собираю свою часть бумаг и замечаю, как борется моя пациентка с желанием задать мне хоть какой-нибудь вопрос, чтобы хоть что-нибудь прояснить.

            - Не надо так беспокоиться, милочка, - улыбаюсь я напоследок, чем окончательно привожу в негодность пищеварение несчастной. – Полагаю, это не последняя наша встреча. – Я киваю медленно,  чуть выше приподнимая глаза и еще больше их прищуривая. На секунду задержав взгляд на основании волос надо лбом женщины, я теряю к ней интерес и ухожу, стараясь не спешить. Пусть еще потомится, не все же мне исходить пузырями.

            Мороз слегка рассосался, хотя на улицу я не выходила чуть менее часа или мне это показалось, но небо опустилось ниже и воздух уже лицо не обжигал. Завернув еще разочек   налево-вторая-дверь-за-углом, я уселась в остывшую машину, посмотрелась в зеркальце заднего вида, кивнула себе с удовлетворением и завела мотор. Можно отправляться домой, я решила ехать по окружной, покосившись влево и заметив, что к центру направляется большинство местных машин, а в сторону МКАД единицы. И подписала себе этим еще один приговор.

            Буквально через пятнадцать минут пути я уже обживалась в пробке. Мое тело, не согласное с тем, что его снова согнули и засунули под ремень безопасности, взбунтовалось не на шутку, разболелось всеми сочленениями, и вскоре я ремень за ненадобностью отстегнула. Стемнело и полиловело. Я ерзала, переносила центр тяжести то на левую сторону, то на правую и снова думала об обреченности. Мне вспомнилось, как однажды в красивейшем аквапарке я боролась с собой и пыталась заставить себя пролететь по черной закрытой трубе с огромной высоты. Погода в тот день стояла дивная, с друзьями и детьми мы гуляли и пробовали себя на разных аттракционах, а я все посматривала на жуткую полую кишку, черными извивами сверзающуюся на землю. Когда до закрытия парка оставалось совсем немного времени, я решилась и полезла по лестнице вверх. На площадке девочка-распорядитель кивнула мне на трубу желтую, без верха, но нет, я показала ей взглядом, что меня интересует совсем другое. В черную трубу время от времени ныряли молодые мужчины, когда подошла моя очередь, я уселась на край, вздохнула и оттолкнулась. Еще на земле я посчитала повороты и теперь попыталась их отследить. Но все происходило слишком быстро, я ударялась боками о борта, а непроглядная темень начисто лишала возможности представить себе остаток пути хотя бы приблизительно. И тогда я закрыла глаза. От невозможности ни на что повлиять, от беспомощности, от полного подчинения происходящему, от скорости и обреченности я оставила попытки ощутить хотя бы крошечное участие в процессе и перестала чувствовать что-либо. Вылетев на воздух и поправив купальник, я принимала поздравления от друзей, но думала об одном. Полет не удался, я не летела внутри черной трубы, я падала, неукоснительно падала – в собственных глазах. Впрочем, оставалась надежда, что рискни я повторить аттракцион, подобного ужаса уже не испытала бы, нашла бы в себе силы на радость хотя бы оттого, что нерешительность поборола. И может быть, тогда это был бы полет, а не падение, которое я только что пережила.

            Я не ошиблась выйдя из офиса, на улице действительно потеплело. Через полчаса повалил снег, он не посыпался, а поплыл сверху серыми непрозрачными пластами, моментально превратив дорогу в месиво и уничтожив обзор. Но озирать было нечего. По обе стороны от меня едва ползли огромные фуры и дышали в номерные знаки своих огромных собратьев. Я снова находилась в черной трубе и понимала, что от боли в спине дольше сидеть не могу, но покинуть машину не могу тоже.

            Если я чего-то боюсь на свете, кроме черной трубы, так это аварийной остановки. Для меня  изнуренной всегда лучше продолжать движение, чем устроить себе передышку. Остановка – потерянное время, если движение обречено продолжаться. Остановка – расслабление, после которого рабочее состояние может не наступить. Остановка – смерть, я опиралась на педаль тормоза, приподнималась с сидения, поставив машину на нейтраль, старалась каждую минуту хотя бы на немного менять положение тела. Я напрягала мышцы, покачивалась, пружиня живот… Фура слева замигала поворотником, я притормозила, огромная машина медленно перестроилась, а ее место заняла такая же   громадная конструкция. Теперь впереди меня было то же железо, что и по бокам. Пожалуй, подумалось мне, я бы с большим удовольствием прокатилась сейчас внутри черной трубы, даже пусть это было бы падением, а не полетом. Тут же вспомнилась еще одна отвратительная история. Такое же состояние, когда ты дышишь, чувствуешь, слышишь, но тебя словно нет, чьи-то силы используют тебя для своих неведомых нужд, ты обездвижен и подавлен, ничтожен и в общем никому не нужен, потому что, - вопрос к Господу Богу, - разве возможно привести в такое плачевное состояние кого-то, хоть немного нужного Тебе? Впрочем, с подобными наивностями я давно от небес отвязалась. А то была банальная гастроскопия, отвратительное воспоминание однажды пережитого, когда собственная беспомощность – главенствующее и единственное чувство, когда ты не вправе пошевелиться,  ты пленник снаружи и изнутри, а все происходящее подобно дурному сну, и слезы заливают твои глаза, хотя тебе нечем плакать, и это не плач, а только рефлексы, как вздрагивающие лапы мертвой лягушки, когда их касается скальпель студента. 

            Без очков мне записную книжку мобильного не рассмотреть, очки от неловкого движения скользнули под сиденье. Два нажатия на третью кнопку справа на циферблате.

            - Говори со мной, - сказала я младшей дочери. Рассказывай что-нибудь и все время задавай вопросы, чтобы я тебе отвечала.

            - Что-нибудь случилось? – встревожился мой чуткий ребенок. – Пока нет, но спина. Когда придет папа, попроси его не ложиться после ужина спать. Возможно я не смогу вылезти из машины сама и потребуется его помощь. Расскажи, как прошел день, говори, говори что-нибудь!

            Дочери  по очереди говорили и задавали вопросы, пробка длилась, а я падала, пропадала в черной трубе, напрягала мышцы из последних сил и старалась не плакать. Пару раз боль отступала, но на смену приходило пугающее бесчувствие, я отдавала себе отчет: так плохо со мной прежде никогда не было. Но все еще уроборусом пожирала сама себя окружная дорога и сбрасывала отмершей кожей на радиальные трассы обезличенный транспорт. Я  ждала спасительного поворота, исчерпав все вопросы своих дочерей. Снег валил, машину слегка таскало, время перепуталось и вывернулось наизнанку. Громадные фуры медленно сползи вправо, горизонт условно прояснился, но тело болело так, что мысль от него отделялась, стремилась покинуть эту квинтэссенцию несовершенства. В другое время я бы разозлилась на такой бунт, но  в тот день помнила одно: нужно доехать, мне нужно доехать до дома.

            Каширское шоссе против потока, но и тут из-за аварий возникли проблемы. Теперь уже я могла остановиться и сделать попытку вылезти их машины, рухнуть на грязный капот и вытянуть измученное тело. Едва пришла в голову эта мысль, я сразу решила и в самом деле попробовать справиться с выгрузкой своего бренного друга, на уход за которым в жизни тратится так много времени, самостоятельно. Но последние километры дороги давались с особенным трудом, словно этот день и сам стремился к завершению, а ему не давали уйти земные дела, висели бахромой  людских  задач и обязательств.

            Все-таки лучше бороться с болью, просидев полсуток  в машине, чем делать гастроскопию или падать вдоль черной неживой кишки из пластмассы, - подумалось мне, впрочем, возможно из-за того, что дорога наконец истекла. Я припарковалась за квартал от дома у магазина, твердо решив не только выйти из машины самостоятельно, но еще и купить колбасы. Я не ела с утра и воспоминание о сырокопченой колбасе заставило меня усмехнуться. Кажется я уже знала, чем завершится сегодняшний вечер.

            В квартиру я входила медленно, дети подхватили пакет с продуктами и сумку с документами, муж вцепился в мой локоть – да у тебя ни кровинки – и помог дойти до кухни, до моего насиженого места на четырех сдвинутых табуретках, где я обычно располагаюсь с ногами.

            - Ты еще и магазин заезжала? – на лице моего благоверного раскачался спектр сомнений по поводу моей вменяемости. И тогда я произнесла слово, практически забытое в нашей семье.

            - Водки.

            Разных бутылок у нас достаточно, потому что они никому не нужны. Встревоженный муж засуетился и немедленно притащил   красивую бутыль, достал две стопки и мужественно приготовился разделить со мной нечто, чему  у него и названия не нашлось. Обалдевшие   дети топтались в кухне, задавали вопросы, на которые я не отвечала, и наперебой предлагали свои услуги.  

            - В пакете белый хлеб и колбаса. Порежьте? И воды стакан, дайте мне воды.

            Брауншвейская колбаса со свежайшим белым хлебом –  божественно. В тишине, едва перекидываясь незначительными словами с мужем,  я пила водку и слушала, как медленно отступает боль. Полбутылки не принесли и толики опьянения, но вскоре я уже могла дойти до постели.

            Спала я в эту ночь так, словно долгим трудом заслуживала отдых и мне его в ответ гарантировали. Во сне меня окружала черная труба. Она взмывала, закручивалась в спирали, а я без страха летела, летела в ее непрозрачном чреве, и меня наполняла радость.

Источник: http://anna-gaikalova.livejournal.com